На коричневом столе пятно солнца, четыре лесных орешка, раскрытая записная книжка, чуть пыльная тень от занавески и тишина. Дом погружается в утро, как в тёплую воду, пропитанную бликами улыбчивого солнца.
Если закрыть глаза и окунуться в теплое течение звуков, можно попробовать их на вкус: шелест шёлкового халата, босые шаги, тихое звяканье чашечки с водой, утренняя струна занавесок, впускающих в сонную комнату всплеск солнца, — наконец, раскрывается окно, и нежно-будоражащий кавардак звуков, умиротворяющий утренний гул пробирается в каждый уголок и заставляет кошку открыть один глаз и чуть шевельнуть ухом, а кувшин с водой засиять жемчугом.
Шелест листвы смягчает гудронный звук шин, а свежие голоса птиц — как поцелуи солнца на морской воде.

Собираешь в букет красные, коричневые и жёлтые, идёшь по набережной, слепящей водой справа в порыве обмана зрения — ветер доносит брызги запаха счастья — и в каплях, улыбающихся солнцем и осевших на рукаве пальто — мягкого и тёплого — отражение тебя, загорелой, смеющейся и босыми ногами по тёплой плитке под океаном неба, не выдерживающего собственной теплоты и с наслаждением расстающегося с нею и одеждой, и нагота любви в твоих глазах обжигает деревья, чуть стыдливо от жары прикрывающиеся ажурной листвой.

но акварель осени чуть нервно раскрашивает твои слёзы в небе заворачивающем твою душу в тёплое холодным пропитанным солнцем днём и когда чай совсем остынет музыка едва тихо что-то голосом челентано мягкие капельки дождя разноцветно там где обычно тени или тушь ты вместо плачешь смеёшься но не глазами и вдруг кто-то тебе руку подаёт тёплую когда ты выходишь из автобуса на улицу
два аккорда тепло желающего дня с праздником славных мгновений тебя поздравляют

Я не знаю, как начать, мистер Беллами.
Я рад, что вы смотрите в дождливое окно, потому что тема почти интимная.
Бывало ли у вас так, что вас обжигало прикосновение локтя или ладони незнакомой девушки? Вы совершенно случайно вместе, например, в поезде, проходите мимо друг друга, она случайно касается вас. И до конца поездки вы только и думаете, что о незнакомке.
Или сидите в автобусе напротив — неровная дорога — и вы касаетесь её коленями — чуть смущённая улыбка, хрустальный звон встретившихся взглядов, как бокалов с красным, и снова сердце не на месте.
...Когда песчинки трутся друг о друга, поднимается буря.
Взгляд она опустит до того, как вы поднимете глаза к её глазам. Но росчерк, оставленный ресницами в воздухе, вы успеете заметить.

 
Пёс у камина тихонько повизгивает во сне.
В оранжевой темноте пристыженно гаснут звуки.
Гуляют в беспечном спокойствии дивные силуэты в огне.
Но вот уже двести лет её мёрзнут руки.

Глядит обречённо-чернильно в окно,
Очертив внешний мир эпизодом ночного стекла.
Девушка прошлого. Не ест, и не любит, и не смотрит снов.
Всё застыло. И слеза по свече улиткой текла.

И когда догорела она, и луна на прощание нежно
Взмахнув покрывалом рассвета, исчезла, расправив утро,
Она, что с чернильным взором, улыбнулась
Спрыгнула на пол, чихнула от пыли и пудры,

Распахнула в рассвет окно, и в своём длинном платье,
Не ко времени в лето надетым, в саду захлебнулась воздухом,
И запахом роз, что к щекам и ладоням ластятся,
И, вздохнув глубоко, над садом взлетела, наслаждаясь отдыхом

От двух сотен лет в неподвижности, дождями бросаясь
Тёплыми и потоками солнца жгуче-прекрасными, в лучах его тая.
А в доме с утра прабабушку не нашли на портрете и испугались.
Паниковали, не понимая. А всё просто: кто хочет — летает.


16.08.2009

Я вошёл в последний зал и прямо перед собой увидел девушку своей мечты. Стройная, в светлом легчайшем платье, высокая — с чуть приподнятым подбородком, с лучистыми глазами, невообразимо тёплого цвета волосами волнами на плечи, курносым носиком и едва-едва насмешливой улыбкой. Она стояла передо мной во всей красе, улыбалась, и я не мог вымолвить ни слова.
Потом подвинул скамеечку и сел перед картиной, на которой была изображена эта девушка. Я не знал, какая сила будет в состоянии оторвать меня от неё. Я просто, не сдерживая восхищения, смотрел и пытался запомнить её облик, осанку, взгляд, улыбку, движение руки с веером,— у меня было ощущение, что она вот-вот оживёт. Шагнёт в зал, убежит, и только лёгкий звук шагов останется для меня — я любовался её ногами, почти целиком скрытыми длинным платьем.
Я вздохнул, поднял глаза выше, и тут она, мило улыбнувшись, показала мне язык.
Я вздрогнул и вскочил. И вовремя, потому что в зал входила старушка смотрительница. Если бы она увидела меня спящим перед картиной, получилось бы очень неловко. Я кинул ещё один взгляд на девушку и вышел из музея на вечернюю улицу.

Прикосновения времени — это когда краем глаза замечаешь то, чем хотелось бы наслаждаться, не отрываясь. Ветер подхватил лепестки расцветших абрикосов и устроил снегопад в апреле. Милая девушка босиком прошла по залитой солнцем набережной. Фейерверки расцеловали небо вспышками тёплых огней.
Ты случайно поднимаешь голову и видишь только немного — как уже всё закончилось. И сладко-щемящее чувство, что могло бы быть больше, но и после увиденного надолго картины в сердце.

Солнце нежно перебирало кончики пушистых русых волос на голове Лены Смолиной, поблёскивало в оправе очков Наташи Русаковой и двумя пятнами уныло гнездилось на створках исписанной мелом доски. В тех местах, где оно освещало доску, прочитать ничего не было возможно: отчасти из-за почерка профессора Клюева, отчасти из-за того, что доска была натёрта поколениями лекторов до блеска.
Лекция была скучнейшая, про лексико-семантические поля и их интерпретации в разных лингвистических школах. Профессор, сутулясь над кафедрой, высушенным голосом размеренно диктовал одну фразу за другой. Света Ласточкина, сидевшая рядом со мной, прилежно записывала его откровения, примеры подчёркивая зелёной ручкой, а заголовки отмечая красной. На лице Вовки Тугаринова двумя партами правее застыло безнадёжное отчаяние что-либо понять. Я подозреваю, что похожее выражение лица было и у меня, только не от непонимания. От тоски.
За окном нежилось на небе солнце, даря красоту своего горячего тела всем жителям земли. Всем, кроме тех, кто сидел в нашей аудитории. С улицы слышались звонки трамваев и торопливые гудки машин, девичий смех и из магазина напротив какая-то хорошая музыка. Весь этот праздник жизни не касался только нас. Эта потрясающая несправедливость тёплым субботним утром могла бы совершенно вывести меня из равновесия, если бы монотонный голос профессора Клюева, близоруко касавшегося носом листков с лекцией, не нагонял на меня сон. Тепло, тишина остальной аудитории, ранний подъём в шесть утра, чтобы успеть на лекцию, и мерное поскрипывание голоса лектора создавали такую умиротворяющую атмосферу, что я держался из последних сил. Веки наливались тяжестью, аудитория погружалась в лёгкую дымку, я несколько раз потёр пальцами глаза, сел чуть более неудобно, чтобы не засыпать, но не помогло. Я совершенно очевидно понял, что сейчас просто неприлично усну на лекции. Выглядеть это будет ужасно: я ворочаюсь во сне.
Чувствуя, как слипаются глаза, я старался сдерживать себя, но профессор Клюев всё же посмотрел на меня, понимающе улыбнулся, чуть оскалившись, оттолкнулся ногами от скрипучих досок пола и плавно взлетел к потолку. Поскольку голос его продолжал читать лекцию, никто не поднял головы и не обратил на это внимания. Профессор тихо приземлился около меня, сев на корточки на подоконнике, и ласково спросил:
— Вам совсем скучно на моей лекции?
Света Ласточкина тихо хихикнула, а я изо всех сил отрицательно затряс головой, боясь обидеть Клюева. И, конечно, проснулся, вздрогнув, как это обычно бывает, если просыпаешься от кошмара. Деликатная Света, едва взглянув на меня, чуть улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала. Профессор, протирая очки полой пиджака, продолжал монотонно читать лекцию, каждая фраза которой давно уже свила плотное гнёздышко в его памяти. Листочки с записями он держал перед собой скорее по традиции.
Много позже мне рассказали, что он, стоя перед аудиторией и рассказывая про коммуникативное обоснование семантики переходности глаголов славянских языков, как-то тоже заснул. Но при этом не прервал чтение лекции, поэтому никто ничего не заметил, и профессор Клюев, проснувшись по звонку, собрал свои записи и покинул аудиторию.

25 апреля 2009

Попугай Рэмбо слушал Лену, внимательно свесившись с люстры.
Было уже поздно.
Рэмбо всегда очень любил наблюдать за своей хозяйкой, особенно в период подготовки к экзаменам. Он всегда ощущал какой-то благоговейный трепет, когда за два дня до экзамена Лена отрешалась от мира. Рабочий стол, стул рядом, постель и всё прилегающее пространство были заполнены книжками и тетрадками. «В этой атмосфере прорастающих знаний,— неторопливо думал Рэмбо, расхаживая по подоконнику,— делаешься чище, как-то духовно растёшь». После чего пробирался на кухню и деловито таскал печенья из вазочки, обосновывая это тем, что умственный труд требует материального подкрепления.
( Read more... )

1.

Девушка Синди, 21 год, не замужем, остальное при личной встрече, сидела на полу перед полунаряженной ёлкой и вслух горевала. Причин было несколько, одна категоричнее другой. До нового года оставалось ровно 10 часов, любимый кот лаконично пронёсся рядом с ёлкой, задел за гирлянду, уронил ёлку, разбил семнадцать красивых игрушек, заточил себя в наказание под лестницей, поблёскивая внимательными глазками, а пока Синди проводила реконструкцию, на кухне пригорела картошка и, кажется, котлеты тоже. Праздник не заладился с самого начала. А скоро вернётся жена отца с двумя своими дочерьми, сделает нагоняй по поводу ёлки и праздничного ужина, и настроение испортится совсем.
— Золушка! — сердито сказала Синди.— Блин.
( Читать дальше )

Длинноносый и нескладный Павел Семёнович Куржаков больше всего на свете боялся изменений, обновлений и, упаси господи, женитьбы. В общем, представлял собой такой редкий тип мужчин, который настолько часто описывался в классической литературе, словно большинство мужчин в то время были именно такими.
Жизнь его представляет собой обычную цепочку событий: встать в 6.30, проглотить завтрак, пешком (из экономии) на работу, восемь часов с перерывом в офисе, пешком (по тем же соображениям) домой, ужин, телевизор, постель. Постель в смысле тихого и спокойного сна: Павел Семёнович живёт один. Даже маршрут его на работу и домой был всегда одинаков: давным-давно он выбрал себе удобную дорогу и отклонялся от этого пути раза два или три, когда на какой-то из этих улиц меняли трубы, по традиции зимой. Человек достаточно аккуратный и исполнительный, он следовал своим привычкам всегда и особенно никогда не страдал от этого. Разве что по выходным немного скучал.
Поэтому совершенно непонятно, что случилось с ним в среду, 28 января. ( Читать дальше )

Осенью и зимой у меня обостряется слух. Обычно я слышу максимум на двести или триста метров, а в мороз иногда получается до километра. Не звуки автомобилей, которые ночью и за пару километров можно услышать, когда стритрейсеры с ума сходят, и не пьяные вопли, которые не хочешь, да услышишь. Нет, обычную речь. Я могу сидеть на скамейке у дома или курить на балконе, а вы в это время можете секретничать со своей барышней (или, если вы барышня, то выбор за вами, с кем секретничать), а мне всё слышно. Я никогда этим не пользовался: мои работы и увлечения связаны совсем с другими вещами, а такую свою особенность я использую просто для развлечения. Хотя вы вправе мне не верить, конечно.
( Читать дальше )

Она проснулась от того, что не в меру усердная волна добрела почти до её ног и обрызгала платье, лежавшее рядом. Резко села, оглядела пустынное побережье, потёрла щёки и глаза. Ветер уже остыл, поэтому она поёжилась, надела купальник, платье и, бросив в пакет вьетнамки и телефон, пошла вверх, к домам.

Когда она ступила на узкую, покрытую мягкой хвоей, дорогу между покосившимися строениями, свора птиц с громкими криками заметалась перед ней и быстро растаяла в вышине.

( Читать дальше )

 
Предисловие
Про нечисть уже написано столько сказок, что Чисть справедливо чувствует себя ущемлённой и обделённой. Так что эта сказка будет о Чисти.

Словие
В одном стародревнем пряничном королевстве жил-был домовичок Игнатий.
Никто не знал, что его зовут Игнатий. Все звали его то Боря, потому что он очень любил борщ, то Миша, потому что он мешал всем, но имя своё он хранил в секрете. Секретом назвалась маленькая коробочка, обитая изнутри бархатом, а снаружи берестой. В секрете он держал всё, что было дорого его беспокойной душе: своё имя, перстень Ненасытных Амазонок, который он стащил у них, пока они угощали его чаем с малиновым вареньем, хранил он там книгу шумерских сказок (и шумерско-русский словарик), складную пещеру и фонарик, не требующий подзарядки. С этим багажом он отправился однажды в соседнее Сонное царство, в город Мухинск.



В Мухинске его ждала фея по имени Карамелла. Она писала ему по вечерам ласковые письма, которые начинались словами: «Сладкий мой»! Сундучок-секрет для пачки этих писем был весьма мал. Для пачки писем Игнатию пришлось нанять две повозки и четырёх пегасов. Теперь уже совсем можно было отправляться в путь.

Дорога весело вилась между земляничными холмами. Пегасы распевали песни на провансальском наречии и задорно кувыркались, едва не опрокидывая повозки, Игнатий подпрыгивал на кочках, сидя на ворохе писем, а на плечи ему садились колибри и щебетали что-то игривое. Домовичок заразительно смеялся в бороду, всплёскивал руками, потом отклеивал бутафорскую бороду и ложился прикорнуть под персиковыми деревьями.

Долго ли, коротко ли, узко ли, широко ли, синхронно ли или дискретно, но приближался его обоз к Мухинску. Карамелла совсем перестала спать, есть, пить, шить, печь, мыть и петь, села на диету, убрала подальше все конфеты, начала пропадать в Соляриуме солнечном да по бутикам заморским, чтобы встретить Игнатьюшку своего в неописуемой красоте. И надо же было случиться такому, чтобы через Мухинск проездом молодецким да поездом транссибирским проезжал Илья Соловеевич Кащеев-Муромско-Разбойкин, проказник известный, профессиональный и в обольстительных делах искушённый. А Карамеллочка, как на грех, из Соляриума возвращалась в тунике своей алым пылающей.

Как увидел Илья тьма-Соловеевич Карамеллочку, застыл, сердяжечка, закоченел весь аж от внимательности, дышать забыл, моргать перестал и лучше бы вкопанным был, чем то, что с ним стало. Потому что если вы думали, что он украсть её собирался, то вы правы, конечно, но не смог. Не вышло. Ослепила она его своей красотой — на время, конечно. Пока домой дошла, он как раз и прозрел, понял, что всё бренно и ушёл в монастырь. Женский.

Покушалися на сиятельную красоту девушки также Дракон Горынович Змеевиков, братья Богатырёвы числом 33 персоны, Пушкин Александр Васильевич (однофамилец, надо полагать), дядька Черномозг, Александр Мастодонтский и некто Юлий Брутович Бесфамильный. Все они ушли с миром, блаженно улыбаясь, но ничего не достигнув. Карамелла ждала единственного. Выходила каждое утро на дорогу, увитую сиреневым плющом и уложенную жёлтым кирпичом с загадочной искрой, гуляла до потери солнца и ждала.

Но долго сказка сказывается, а быстро колёса вертятся, и вот уже поздно ночью пегасы, запряжённые повозками со скарбом и Игнатием, важно рассекали ночные улицы Мухинска. А сказать надобно, что Карамеллочка по ночам превращалась в беломраморную статую и остывала на прохладе леденцовых ветерков в городском саду под звуки несмолкающего джаза, в позе Венеры Рафаэлевой. За сим занятием и застал её Игнатий, долго и с нежностью вглядывавшийся с полуночи до первых петухов в ангельское лицо статуи, так напоминавшее ему усладу души его. На рассвете же сморил его сон, а ещё час спустя настало утро, свежесть и прохлада окатили нежностью дорожки сада и искупали в росе листву деревьев.

Заждавшаяся Карамелла подхватила крошечного домовичка в красном кафтане на руки, усадила его на взрезвившегося пегаса, сама оседлала второго, и поскакали они пельмени есть, апельсиновый сок пить, миром жить, добра наживать, в гости захаживать и вообще жизнь образцовую вести.

Послесловие
И всё у них было ещё очень долго хорошо. Иначе зачем бы мне писать всю эту сказку?

(В ночь с 12 на 14 октября 2008, Кирилл Панфилов)
Автор иллюстрации — Isaya

Полуодинаковые дни цветными прозрачными камешками выскальзывают из рук и разбиваются на тысячи мелких бисерин, которых не собрать в траве, сочно-солнечной до желания раздеться донага — или пожухлой до невыразительной усталости от жизни.
Собрать эти — уже бывшие — камешки в ладони, почувствовать тепло их, прогретых солнцем, в каждом рассмотреть кусочек прошлого — можно, но они снова ускользают. Ты чувствуешь, что осколки разбитых камешков ранят пальцы и ладони, это отвлекает, это немного сладко, но целая мозаика безвозвратно разрушена.
Но иногда так приятно неожиданно находить в сыроватой осенней мгле закатившуюся блестящую бисеринку или даже целый камешек...

Взмахом плаща сумерек прикрывает тебя умиротворение у реки, по-осеннему уже прохладное, сладко-сонное, с чашкой чая из термоса в руках, тонких и зовущих согреть, и что может быть уютнее — сидеть до самой темноты, смотреть на строгие тени деревьев, слушать звон тишины, прижиматься друг к другу, и чтобы из рукавов свитера только кончики пальцев были видны, и прикрывать глаза, слыша журчание воды.

Путь какого-то вечернего насекомого короткой чёрточкой в успокоившемся воздухе. Вытянуть ноги, прислониться спиной к стволу дерева. Взять горсточку вечера в руки, окунуть в неё лицо, нежный воздух пусть растечётся по телу, пригревшемуся в одежде на размер больше, и так не хочется подниматься вверх, к деревянному домику — в котором встретят с ужином, светом и радушием, но нарушать ломкое очарование берегового уюта совсем не хочется.

Ласковые волны целуют берег, волны тепла от молчаливого собеседника окутывают всё вокруг, и выбираться из них совсем не будешь, просто сделаешь вид, что уснула. И только на губах улыбка выдаёт тебя.

Родившись из чрева осенних карнавалов беснующихся листьев, заплаканных витрин вышедших из моды магазинов, музыки, провожающей последние вагоны пыльных трамваев, взорвавшись пустыми листами бумаги с произвольными пятнами оранжевых чернил, не вдумываясь в смыслы светящихся ночами окон — уютно-малиновых, ностальгически-зелёных и устало-бледно-жёлтых,— возьми билет на поезд в своё прошлое, вернуться на два или три года назад.
Милая усталая русоволосая диспетчерская объявит посадку, попросит провожающих не вскрывать вены времени и раствориться в кофе будней.
И когда перрон опустеет, а поезд глубоко и тёмно вздохнёт, чтобы сделать первое движение туда, откуда он уже давно приехал, ты скомкаешь билет, вспомнив, что на станции назначения тебя не ждут слёзы с привкусом расставания навсегда. Вспомнив, что, когда ты выйдешь на конечной, встречать тебя будут не стайки щебечущих новостей, а стайки пыли вокруг ног. Вспомнив, что дни на станции назначения слиплись в один большой серый камень, а ночи не были заполнены даже ожиданием. Вспомнив, что ничего не было. Ничего и никого.
...Через два или три года ты снова захочешь взять билет в поезд, едущий назад. Ты захочешь?

1.

Рука поворачивает ключ в замке. Полутёмный подъезд. Странные звуки снизу.
Ты проскальзываешь мимо теней, на улицу, а там вечерняя — уже ночная — свежесть, ты пробегаешь мимо людей и к набережной, к своему любимому месту одиночества.
Горят неяркие фонари.
По случаю дождя почти никого, только неясные тени вдалеке.
Ты спускаешься к самой воде, садишься и пробуешь ладонью воду.
Она прохладная, но для тебя одной чуть теплее.

По воде плывёт цветок. Ты дотягиваешься, подхватываешь его и любуешься каплями воды на нём, ещё свежем, в свете фонаря.
Потом кладёшь цветок на каменный парапет, разуваешься и несколько минут стоишь босая на каменных ступенях, ощущая освежающую прохладу.
Дотрагиваешься пальцами ног до поверхности воды, и нестерпимо хочется внутрь, в глубину.
Ты раздеваешься донага, беспечно сложив одежду на ступенях, и входишь одним движением в воду, которая мягко и плотно обнимает твоё тело...

И в самой глубине, когда ты касаешься дна, вода вдруг перестаёт держать тебя, и ты оказываешься стоящей на коленях на песчаном берегу, залитом солнцем, встаёшь, обнажённая, и видишь, как к тебе подходит огромный старик в синей одежде. Вокруг него целая свита полунагих девушек...


2.

...Фонтан брызг, сдавленное дыхание с прорывающимся криком, потоки воды из горла, носа и ушей, сквозь пелену беспомощный взгляд и руки, нащупавшие берег...
Ты без сил опираешься о ступени, едва заставляешь себя вылезти на твёрдую поверхность, долго сидишь, приходя в себя.
«Вот оно как... быть около смерти?» — Почему так ярко и солнечно показалось? — Мысли роем, беспорядочным ворохом в голове.
Ты с удивлением обнаруживаешь свою одежду нетронутой, чуть поодаль туфли: одна стоит, другая завалилась набок.
И цветок на каменном парапете.
Зачем это всё было? «Я чуть не утонула».
Завтра с утра экзамен. Зачем это всё было?..
...Ты уже одета. Джинсы, курточка. Туфли ты держишь в руке, чтобы не промокли изнутри. Босиком по прохладным идеально гладким плитам.
И вдруг ты с улыбкой замечаешь, что во второй руке несёшь цветок, спасённый из воды.
Ты украдкой оглядываешься и прикасаешься к нему губами.
За сегодняшний день только цветок получил твой поцелуй.
И за последний месяц, кажется.
Всё так грустно.
Совсем уже ночь, и ты обуваешься, потому что ноги замёрзли.
Дождь совсем закончился, и только чёрный асфальт блестит на дороге.
Фонари провожают тебя до дома и устало гаснут за твоей спиной.

Запахи в лифте всегда говорят.
Вечером с работы, и ты знаешь, кто был в лифте до тебя. Гламурная красотка или безнадёжный пьяница.
Неверный муж, вожделеющий и пахнущий дорогой туалетной водой, или старушка, возвращающаяся в квартиру, где её ждёт кот.
Только запахи. Больше ничего не нужно в полутёмной кабинке.

Недавно... Не помню, вечером или утром... Знакомый запах. Знакомый с первого курса университета.
Аромат — смесь недорогих сигарет и недорогих духов. Откуда у студенток-первокурсниц деньги на дорогие?
Настоящий запах свободы: девчонки, вырвавшиеся из-под опеки родителей, школы и старших братьев, предоставленные сами себе, притягательные для мальчишек и немного смешные для старших, крутые, забавные, с неизменной сигаретой и по поводу поступления чуть пьяные.

Он не неприятный. Он чуть пряный. Он ностальгический.
Я вздыхаю и выхожу из лифта.