?

Log in

No account? Create an account
Солнце нежно перебирало кончики пушистых русых волос на голове Лены Смолиной, поблёскивало в оправе очков Наташи Русаковой и двумя пятнами уныло гнездилось на створках исписанной мелом доски. В тех местах, где оно освещало доску, прочитать ничего не было возможно: отчасти из-за почерка профессора Клюева, отчасти из-за того, что доска была натёрта поколениями лекторов до блеска.
Лекция была скучнейшая, про лексико-семантические поля и их интерпретации в разных лингвистических школах. Профессор, сутулясь над кафедрой, высушенным голосом размеренно диктовал одну фразу за другой. Света Ласточкина, сидевшая рядом со мной, прилежно записывала его откровения, примеры подчёркивая зелёной ручкой, а заголовки отмечая красной. На лице Вовки Тугаринова двумя партами правее застыло безнадёжное отчаяние что-либо понять. Я подозреваю, что похожее выражение лица было и у меня, только не от непонимания. От тоски.
За окном нежилось на небе солнце, даря красоту своего горячего тела всем жителям земли. Всем, кроме тех, кто сидел в нашей аудитории. С улицы слышались звонки трамваев и торопливые гудки машин, девичий смех и из магазина напротив какая-то хорошая музыка. Весь этот праздник жизни не касался только нас. Эта потрясающая несправедливость тёплым субботним утром могла бы совершенно вывести меня из равновесия, если бы монотонный голос профессора Клюева, близоруко касавшегося носом листков с лекцией, не нагонял на меня сон. Тепло, тишина остальной аудитории, ранний подъём в шесть утра, чтобы успеть на лекцию, и мерное поскрипывание голоса лектора создавали такую умиротворяющую атмосферу, что я держался из последних сил. Веки наливались тяжестью, аудитория погружалась в лёгкую дымку, я несколько раз потёр пальцами глаза, сел чуть более неудобно, чтобы не засыпать, но не помогло. Я совершенно очевидно понял, что сейчас просто неприлично усну на лекции. Выглядеть это будет ужасно: я ворочаюсь во сне.
Чувствуя, как слипаются глаза, я старался сдерживать себя, но профессор Клюев всё же посмотрел на меня, понимающе улыбнулся, чуть оскалившись, оттолкнулся ногами от скрипучих досок пола и плавно взлетел к потолку. Поскольку голос его продолжал читать лекцию, никто не поднял головы и не обратил на это внимания. Профессор тихо приземлился около меня, сев на корточки на подоконнике, и ласково спросил:
— Вам совсем скучно на моей лекции?
Света Ласточкина тихо хихикнула, а я изо всех сил отрицательно затряс головой, боясь обидеть Клюева. И, конечно, проснулся, вздрогнув, как это обычно бывает, если просыпаешься от кошмара. Деликатная Света, едва взглянув на меня, чуть улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала. Профессор, протирая очки полой пиджака, продолжал монотонно читать лекцию, каждая фраза которой давно уже свила плотное гнёздышко в его памяти. Листочки с записями он держал перед собой скорее по традиции.
Много позже мне рассказали, что он, стоя перед аудиторией и рассказывая про коммуникативное обоснование семантики переходности глаголов славянских языков, как-то тоже заснул. Но при этом не прервал чтение лекции, поэтому никто ничего не заметил, и профессор Клюев, проснувшись по звонку, собрал свои записи и покинул аудиторию.

25 апреля 2009

Ночь перед истграмом

Попугай Рэмбо слушал Лену, внимательно свесившись с люстры.
Было уже поздно.
Рэмбо всегда очень любил наблюдать за своей хозяйкой, особенно в период подготовки к экзаменам. Он всегда ощущал какой-то благоговейный трепет, когда за два дня до экзамена Лена отрешалась от мира. Рабочий стол, стул рядом, постель и всё прилегающее пространство были заполнены книжками и тетрадками. «В этой атмосфере прорастающих знаний,— неторопливо думал Рэмбо, расхаживая по подоконнику,— делаешься чище, как-то духовно растёшь». После чего пробирался на кухню и деловито таскал печенья из вазочки, обосновывая это тем, что умственный труд требует материального подкрепления.
Читать дальше...Свернуть )
1.

Девушка Синди, 21 год, не замужем, остальное при личной встрече, сидела на полу перед полунаряженной ёлкой и вслух горевала. Причин было несколько, одна категоричнее другой. До нового года оставалось ровно 10 часов, любимый кот лаконично пронёсся рядом с ёлкой, задел за гирлянду, уронил ёлку, разбил семнадцать красивых игрушек, заточил себя в наказание под лестницей, поблёскивая внимательными глазками, а пока Синди проводила реконструкцию, на кухне пригорела картошка и, кажется, котлеты тоже. Праздник не заладился с самого начала. А скоро вернётся жена отца с двумя своими дочерьми, сделает нагоняй по поводу ёлки и праздничного ужина, и настроение испортится совсем.
— Золушка! — сердито сказала Синди.— Блин.
Читать дальшеСвернуть )

День великих перемен

Длинноносый и нескладный Павел Семёнович Куржаков больше всего на свете боялся изменений, обновлений и, упаси господи, женитьбы. В общем, представлял собой такой редкий тип мужчин, который настолько часто описывался в классической литературе, словно большинство мужчин в то время были именно такими.
Жизнь его представляет собой обычную цепочку событий: встать в 6.30, проглотить завтрак, пешком (из экономии) на работу, восемь часов с перерывом в офисе, пешком (по тем же соображениям) домой, ужин, телевизор, постель. Постель в смысле тихого и спокойного сна: Павел Семёнович живёт один. Даже маршрут его на работу и домой был всегда одинаков: давным-давно он выбрал себе удобную дорогу и отклонялся от этого пути раза два или три, когда на какой-то из этих улиц меняли трубы, по традиции зимой. Человек достаточно аккуратный и исполнительный, он следовал своим привычкам всегда и особенно никогда не страдал от этого. Разве что по выходным немного скучал.
Поэтому совершенно непонятно, что случилось с ним в среду, 28 января. Читать дальшеСвернуть )

Долгая дорога к дому

Осенью и зимой у меня обостряется слух. Обычно я слышу максимум на двести или триста метров, а в мороз иногда получается до километра. Не звуки автомобилей, которые ночью и за пару километров можно услышать, когда стритрейсеры с ума сходят, и не пьяные вопли, которые не хочешь, да услышишь. Нет, обычную речь. Я могу сидеть на скамейке у дома или курить на балконе, а вы в это время можете секретничать со своей барышней (или, если вы барышня, то выбор за вами, с кем секретничать), а мне всё слышно. Я никогда этим не пользовался: мои работы и увлечения связаны совсем с другими вещами, а такую свою особенность я использую просто для развлечения. Хотя вы вправе мне не верить, конечно.
Читать дальшеСвернуть )
Она проснулась от того, что не в меру усердная волна добрела почти до её ног и обрызгала платье, лежавшее рядом. Резко села, оглядела пустынное побережье, потёрла щёки и глаза. Ветер уже остыл, поэтому она поёжилась, надела купальник, платье и, бросив в пакет вьетнамки и телефон, пошла вверх, к домам.

Когда она ступила на узкую, покрытую мягкой хвоей, дорогу между покосившимися строениями, свора птиц с громкими криками заметалась перед ней и быстро растаяла в вышине.

Читать дальшеСвернуть )

Сказка о Чисти

 
Предисловие
Про нечисть уже написано столько сказок, что Чисть справедливо чувствует себя ущемлённой и обделённой. Так что эта сказка будет о Чисти.

Словие
В одном стародревнем пряничном королевстве жил-был домовичок Игнатий.
Никто не знал, что его зовут Игнатий. Все звали его то Боря, потому что он очень любил борщ, то Миша, потому что он мешал всем, но имя своё он хранил в секрете. Секретом назвалась маленькая коробочка, обитая изнутри бархатом, а снаружи берестой. В секрете он держал всё, что было дорого его беспокойной душе: своё имя, перстень Ненасытных Амазонок, который он стащил у них, пока они угощали его чаем с малиновым вареньем, хранил он там книгу шумерских сказок (и шумерско-русский словарик), складную пещеру и фонарик, не требующий подзарядки. С этим багажом он отправился однажды в соседнее Сонное царство, в город Мухинск.

Автор иллюстрации — Isaya

В Мухинске его ждала фея по имени Карамелла. Она писала ему по вечерам ласковые письма, которые начинались словами: «Сладкий мой»! Сундучок-секрет для пачки этих писем был весьма мал. Для пачки писем Игнатию пришлось нанять две повозки и четырёх пегасов. Теперь уже совсем можно было отправляться в путь.

Дорога весело вилась между земляничными холмами. Пегасы распевали песни на провансальском наречии и задорно кувыркались, едва не опрокидывая повозки, Игнатий подпрыгивал на кочках, сидя на ворохе писем, а на плечи ему садились колибри и щебетали что-то игривое. Домовичок заразительно смеялся в бороду, всплёскивал руками, потом отклеивал бутафорскую бороду и ложился прикорнуть под персиковыми деревьями.

Долго ли, коротко ли, узко ли, широко ли, синхронно ли или дискретно, но приближался его обоз к Мухинску. Карамелла совсем перестала спать, есть, пить, шить, печь, мыть и петь, села на диету, убрала подальше все конфеты, начала пропадать в Соляриуме солнечном да по бутикам заморским, чтобы встретить Игнатьюшку своего в неописуемой красоте. И надо же было случиться такому, чтобы через Мухинск проездом молодецким да поездом транссибирским проезжал Илья Соловеевич Кащеев-Муромско-Разбойкин, проказник известный, профессиональный и в обольстительных делах искушённый. А Карамеллочка, как на грех, из Соляриума возвращалась в тунике своей алым пылающей.

Как увидел Илья тьма-Соловеевич Карамеллочку, застыл, сердяжечка, закоченел весь аж от внимательности, дышать забыл, моргать перестал и лучше бы вкопанным был, чем то, что с ним стало. Потому что если вы думали, что он украсть её собирался, то вы правы, конечно, но не смог. Не вышло. Ослепила она его своей красотой — на время, конечно. Пока домой дошла, он как раз и прозрел, понял, что всё бренно и ушёл в монастырь. Женский.

Покушалися на сиятельную красоту девушки также Дракон Горынович Змеевиков, братья Богатырёвы числом 33 персоны, Пушкин Александр Васильевич (однофамилец, надо полагать), дядька Черномозг, Александр Мастодонтский и некто Юлий Брутович Бесфамильный. Все они ушли с миром, блаженно улыбаясь, но ничего не достигнув. Карамелла ждала единственного. Выходила каждое утро на дорогу, увитую сиреневым плющом и уложенную жёлтым кирпичом с загадочной искрой, гуляла до потери солнца и ждала.

Но долго сказка сказывается, а быстро колёса вертятся, и вот уже поздно ночью пегасы, запряжённые повозками со скарбом и Игнатием, важно рассекали ночные улицы Мухинска. А сказать надобно, что Карамеллочка по ночам превращалась в беломраморную статую и остывала на прохладе леденцовых ветерков в городском саду под звуки несмолкающего джаза, в позе Венеры Рафаэлевой. За сим занятием и застал её Игнатий, долго и с нежностью вглядывавшийся с полуночи до первых петухов в ангельское лицо статуи, так напоминавшее ему усладу души его. На рассвете же сморил его сон, а ещё час спустя настало утро, свежесть и прохлада окатили нежностью дорожки сада и искупали в росе листву деревьев.

Заждавшаяся Карамелла подхватила крошечного домовичка в красном кафтане на руки, усадила его на взрезвившегося пегаса, сама оседлала второго, и поскакали они пельмени есть, апельсиновый сок пить, миром жить, добра наживать, в гости захаживать и вообще жизнь образцовую вести.

Послесловие
И всё у них было ещё очень долго хорошо. Иначе зачем бы мне писать всю эту сказку?

(В ночь с 12 на 14 октября 2008, Кирилл Панфилов)
Автор иллюстрации — Isaya

Осенние находки

Полуодинаковые дни цветными прозрачными камешками выскальзывают из рук и разбиваются на тысячи мелких бисерин, которых не собрать в траве, сочно-солнечной до желания раздеться донага — или пожухлой до невыразительной усталости от жизни.
Собрать эти — уже бывшие — камешки в ладони, почувствовать тепло их, прогретых солнцем, в каждом рассмотреть кусочек прошлого — можно, но они снова ускользают. Ты чувствуешь, что осколки разбитых камешков ранят пальцы и ладони, это отвлекает, это немного сладко, но целая мозаика безвозвратно разрушена.
Но иногда так приятно неожиданно находить в сыроватой осенней мгле закатившуюся блестящую бисеринку или даже целый камешек...

Бережное

Взмахом плаща сумерек прикрывает тебя умиротворение у реки, по-осеннему уже прохладное, сладко-сонное, с чашкой чая из термоса в руках, тонких и зовущих согреть, и что может быть уютнее — сидеть до самой темноты, смотреть на строгие тени деревьев, слушать звон тишины, прижиматься друг к другу, и чтобы из рукавов свитера только кончики пальцев были видны, и прикрывать глаза, слыша журчание воды.

Путь какого-то вечернего насекомого короткой чёрточкой в успокоившемся воздухе. Вытянуть ноги, прислониться спиной к стволу дерева. Взять горсточку вечера в руки, окунуть в неё лицо, нежный воздух пусть растечётся по телу, пригревшемуся в одежде на размер больше, и так не хочется подниматься вверх, к деревянному домику — в котором встретят с ужином, светом и радушием, но нарушать ломкое очарование берегового уюта совсем не хочется.

Ласковые волны целуют берег, волны тепла от молчаливого собеседника окутывают всё вокруг, и выбираться из них совсем не будешь, просто сделаешь вид, что уснула. И только на губах улыбка выдаёт тебя.

Хронофилия

Родившись из чрева осенних карнавалов беснующихся листьев, заплаканных витрин вышедших из моды магазинов, музыки, провожающей последние вагоны пыльных трамваев, взорвавшись пустыми листами бумаги с произвольными пятнами оранжевых чернил, не вдумываясь в смыслы светящихся ночами окон — уютно-малиновых, ностальгически-зелёных и устало-бледно-жёлтых,— возьми билет на поезд в своё прошлое, вернуться на два или три года назад.
Милая усталая русоволосая диспетчерская объявит посадку, попросит провожающих не вскрывать вены времени и раствориться в кофе будней.
И когда перрон опустеет, а поезд глубоко и тёмно вздохнёт, чтобы сделать первое движение туда, откуда он уже давно приехал, ты скомкаешь билет, вспомнив, что на станции назначения тебя не ждут слёзы с привкусом расставания навсегда. Вспомнив, что, когда ты выйдешь на конечной, встречать тебя будут не стайки щебечущих новостей, а стайки пыли вокруг ног. Вспомнив, что дни на станции назначения слиплись в один большой серый камень, а ночи не были заполнены даже ожиданием. Вспомнив, что ничего не было. Ничего и никого.
...Через два или три года ты снова захочешь взять билет в поезд, едущий назад. Ты захочешь?